Церковь Рождества Пресвятой Богородицы с.Льялово

Русская Православная Церковь. Московская епархия.

Почему древнерусские иконы такие «странные»?

До самого последнего времени икона была совершенно непонятной русскому образованному человеку. Он иногда равнодушно проходил мимо нее, не удостаивая ее даже мимолетного внимания. Он просто-напросто не отличал иконы от густо покрывавшей ее копоти старины. Только с начала 20 в. понимание иконы как мистического посредника между мирами, а также принципы и художественные средства создания икон снова пришли благодаря изумительным успехам современной техники очистки, стали открываться глаза на необычайную красоту и яркость красок, скрывавшихся под этой копотью. Только теперь, мы увидели эти краски отдаленных веков, и миф о «темной иконе» разлетелся окончательно. Ведь у древнерусской живописи в этом плане была трагическая судьба. Олифа, которой для лучшей сохранности покрывали живопись, со временем темнела и по происшествии ста лет превращалась в черную непроницаемую пелену.

Другой причиной, затрудняющей понимание древних русских икон, являлась обратная перспектива, ведь мы привыкли смотреть на картины глазами европейца, привыкшего, в свою очередь, к линейной перспективе, именно поэтому изображенное на иконах представлялось искажённым, неправдоподобным, в иконах некоторые предметы казалось имеют необычный вид, написаны «как бы неправильно» и «неумело». Воспитанные на ренессансной перспективе, искусствоведы также спешили назвать икону «неправильной», «наивной», «примитивной». Это было продолжение трагедии живописи Древней Руси.

Религиозно-философские и научные труды П.А.Флоренского, профессора Е.Н. Трубецкого, Н.С. Сафронова, физика Б.В.Раушенбаха и др. не только сломали укоренившиеся убеждения в том, что линейная перспектива реалистичной живописи является единственно возможной и непогрешимой, но на свет появилась общая научная теория перспективы, в которой древнерусская обратная перспектива заняла свое достойное место.

Русская икона — сложная система образов и символов, где каждая деталь и цвет имеют значение и скрывают за собой целую историю. Нет ни малейшего сомнения в том, что русская иконопись выражает собою глубочайшее, что есть в древнерусской культуре. Более того, мы имеем в ней одно из величайших, мировых сокровищ религиозного искусства. Иконы – это не картины, передающие на плоскости зримый мир. В них нет ни обычного пространства, ни событий, подчиняющихся причинно-следственным связям. Чтобы понять иконы, нужно смотреть на них как на изображение мира незримого, духовного, божественного, в котором всё вечно и истинно, не так, как на скоротечной земле.

Иконописцы и иллюстраторы древних рукописных христианских книг были убеждены в несовершенстве человеческого зрения, которому нельзя доверять из-за его плотской природы, и потому считали для себя обязательным пытаться изобразить мир не таким, каким они его видят, а таким, каков он есть на самом деле. Вопрос же о том, каков мир на самом деле, мог решаться только умозрительно, когда в качестве аксиомы принимается не опыт земной телесной жизни, а догматы веры. Икона призвана была убедить верующего в реальности ирреального, она должна была «отстранить» молящегося от грешной земли. Поэтому, изображение на иконе не должно было в точности походить на видимый человеком мир. Именно так она и могла помочь верующему человеку поверить в чудо, которое также есть одновременно реальное и сверхъестественное. Мир иконы не мог быть отображением мира реального.

Икона – не портрет, а прообраз грядущего храмового человечества. И, так как этого человечества мы пока не видим в нынешних грешных людях, а только угадываем, икона может служить лишь символическим его изображением. Это и есть резко выраженное отрицание того самого биологизма, который возводит насыщение плоти в высшую и безусловную заповедь. Это – то царство, которого плоть и кровь не наследуют. И именно здесь сказывается во всей своей поразительной силе то высшее творчество религиозного искусства, которое низводит огонь с неба и освещает им изнутри весь человеческий облик, каким бы неподвижным он ни казался.

Только благодаря такому письму можно было совместить на иконе аскетизм и утонченную телесность с необычайно живыми красками и той несравненной радостью, которую икона возвещает миру, подчинив все изумительной архитектурности, которая чувствуется не только внутри храма в целом, но и в каждом отдельном иконописном изображении. Тайна этого сочетания высшей скорби и высшей радости помогала ответить на основной вопрос: какое понимание смысла жизни воплотилось в нашей древней иконописи. Безо всякого сомнения, мы имеем здесь две тесно между собой связанные стороны одной и той же религиозной идеи: ведь нет Пасхи без Страстной седьмицы и к радости всеобщего воскресения нельзя пройти мимо животворящего креста Господня. Поэтому в нашей иконописи мотивы радостные и скорбные, аскетические, совершенно одинаково необходимы. Только так выстраданная победа становится предвестницей той величайшей радости, которая покрывает всю беспредельную скорбь и муку нашего существования!